Жизнь в «Стенобурге» ("The Washington Post", США)

Представьте себе, что, проснувшись солнечным воскресным утром, вы узнаете - в Вашингтоне устанавливают проволочные заграждения. «Спирали Бруно» отсекают западную часть округа Колумбии от северо- и юго-восточной. Далее в течение трех лет на месте колючей проволоки вырастает бетонная стена в 12 футов высотой. Все - вы в ловушке, и если оказались не по ту сторону стены, памятник Вашингтону для вас с таким же успехом мог бы находиться на Луне. Мрачные охранники на укрепленных, словно ДОТы, КПП по периметру города придирчиво проверяют ваши документы и обыскивают вашу машину, и только после этого разрешают вам двинуться дальше по специальным транзитным автострадам.

Именно так все обстояло в Берлине с 13 августа 1961 г. до 9 ноября 1989 г. Оба эти момента - возведение Стены и ее падение - я видел собственными глазами. Понимал ли я, что присутствую при переломных моментах истории? В 1961 г., когда я был еще подростком, конечно, не понимал. Но Маркс справедливо заметил: история повторяется дважды: один раз - как трагедия, другой - как фарс.

В данном случае трагедия разыгрывалась в двух актах. Первый выглядел как прелюдия к Третьей мировой войне: по обе стороны Бранденбургских ворот друг против друга выстроились танки - американские М-48 и советские Т-55. Однако железное правило «холодной войны» - тот, кто стреляет первым, умирает вторым - никто не отменял, и самого худшего удалось избежать.

Вторым актом стал 28-летний «тюремный срок» для всех восточных немцев. До 1961 г. с Востока бежали до трех миллионов человек: они попросту садились на метро, переезжали в Западный Берлин, а уже оттуда их на самолетах развозили по градам и весям ФРГ. Теперь это было невозможно. Стена спасла так называемую Германскую Демократическую Республику, не дав ей медленно умереть от «потери крови». Те восточные немцы, кто пытался пробраться на Запад, теперь гибли от пуль солдат или расставленных вдоль всей границы самострелов на растяжках.

Для меня, жившего в западной части города, Восточный Берлин стал так же далек, как Пекин - даже еще дальше, ведь в Пекин я мог попасть (только не через Бранденбургские ворота). Для жителей Западного Берлина доступ за Стену был полностью закрыт до 1970 г. Потом нам стали выдавать однодневные пропуска, но упаси вас бог не вернуться до полуночи! По сей день в Нью-Йорке и Париже я ориентируюсь лучше, чем в Восточном Берлине.

Стена разделила город, страну, континент и весь мир. Миллион солдат с каждой стороны, - натовских на западе, из стран Варшавского договора на востоке - и тысячи ядерных боеголовок охлаждали пыл любого, у кого мог возникнуть соблазн силой изменить это положение дел. Казалось, так все и будет обстоять до конца времен: разве СССР когда-нибудь откажется от самого западного бастиона своей империи, от стратегического «обруча» вокруг своих владений в Восточной Европе?

В конечном итоге, однако, именно так и случилось - и тогда трагедия повторилась в виде фарса. Михаил Горбачев - новый «вожак» восточного блока, возглавивший советское «государство рабочих и крестьян» в 1985 г., конечно, не хотел отказываться от империи - он лишь намеревался ее реформировать. Но стоило Москве ослабить хватку, и эта империя рассыпалась в прах под напором «бархатных революций» 1989 г.

В Восточном Берлине, впрочем, хватило и легкого толчка. 9 ноября Гюнтер Шабовски (Guenter Schabowski) - главный пропагандист правящей партии - объявил на пресс-конференции о смягчении пропускного режима через Стену. К вопросу о том, когда новые правила вступят в силу, он был совершенно не готов. Помявшись, Шабовски пробормотал: «Насколько я знаю. . . немедленно, прямо сейчас».

Это был конец Германской Демократической Республики. Вскоре толпы восточноберлинцев хлынули через пропускные пункты: они сновали туда и обратно всю ночь. Выпив на радостях, люди распевали футбольные «кричалки», а не "Deutschland uber alles." На следующий день они начали делать «вылазки» уже в глубь Западного Берлина, просто чтобы проверить, пропустят ли их обратно - да еще и прикупить бананов.

Да, на моих глазах творилась история, но даже тогда я не мог представить себе, что стал свидетелем крушения целого государства, не говоря уж о советской империи, «самораспустившейся» рождественским вечером 1991 г. Впрочем, и канцлер Гельмут Коль (Helmut Kohl) не понимал, что творится. Лишь три недели спустя он сделал первый робкий шаг - предложив не воссоединение Германии, а лишь конфедерацию.

Это был первый случай в истории, когда революции побеждали «бархатно» - без единой капли крови. И опять же впервые могучая империя рухнула без войны. Добавьте к этому третий прецедент: с мировой арены мирно, даже послушно, ушло целое государство. История часто обходится с государствами безжалостно: их разрушают, как Карфаген, или «поглощают» сильные державы, как греческие полисы. Но невероятная история исчезновения ГДР с политической карты явно не вписывается ни в один из этих сценариев.

Увенчался ли этот мажорный пролог столь же счастливым концом? Пока нет - отстроить заново страну труднее, чем снести стену. Приведу несколько красноречивых фактов:

Уровень безработицы на территории бывшей ГДР вдвое выше, чем в западных регионах Германии.

Рождаемость на Востоке ниже даже чем весьма скромный показатель Запада - 1,3 ребенка на одну женщину.

Примерно 1,7 миллиона восточных немцев (12% населения бывшей ГДР) после падения Стены переселились в западные области Германии.

В ходе проведенного в этом году социологического опроса 50% респондентов на Востоке согласились с утверждением: «В ГДР было больше хорошего, чем плохого». Восемь процентов выразили мнение, что «люди там жили лучше и счастливее, чем в нынешней объединенной Германии». И если некоторые «осси» тоскуют по «потерянному раю», среди «весси» находится немало таких, кто жалеет о воссоединении страны.

На состоявшихся 27 сентября выборах в федеральный парламент наибольших успехов добились Die Linke («Левые») - блок, образованный на основе бывшей гэдээровской правящей партии. На западе страны «Левые» набрали 8% голосов, а на востоке - 26%, больше, чем Социал-демократическая партия, к которой принадлежали бывшие канцлеры Вилли Брандт, Гельмут Шмидт и Герхард Шрёдер. Итак, у восточных немцев появилась «своя» партия (это немного напоминает историю американского Юга, в течение ста лет после Гражданской войны голосовавшего за демократов). Не приведет ли это к новому расколу страны по прежним разделительным линиям, не затормозит ли ее экономическое развитие?

Нет. Современная экономика, тесно интегрированная с мировым рынком, не может процветать в тех условиях, что существовали в ГДР - с всепроникающим государственным вмешательством, высоким уровнем социальной защиты, запретом на конкуренцию и индивидуальную инициативу. ГДР канула в Лету; воссоединенная Германия будет и дальше строить экономику высоких технологий и услуг, основанную на рыночных механизмах и глобализации, а не государстве, заботящемся обо всем и обо всех.

Чтобы пройти через пустыню, как убедились некогда Дети Израилевы, нужно время; сначала должно изгладиться в памяти египетское рабство. Однако в Германии этот процесс продлится не так долго, как в США после Гражданской войны, где Юг по-настоящему воссоединился с Севером лишь в 1960-х гг. В эпоху интернета и айподов ход истории сильно ускоряется. Вспомним хотя бы об Ангеле Меркель. Нынешний канцлер не только женщина, но и уроженка ГДР. В США первый южанин - Линдон Джонсон из Техаса - был избран президентом лишь в 1964 г., а выходец со «старого Юга» - Джимми Картер из Джорджии - в 1976 г. У нас же Меркель возглавила правительство всего через 15 лет после объединения.

Когда мы будем праздновать эту же годовщину еще через 20 лет, уже мало кто вспомнит, какой была жизнь в германском «Стенобурге». Восточноберлинцы забудут о ветшавших зданиях, о постоянном дефиците (бананы только к Рождеству), о вечном страхе, что у стен тоже есть уши. А мы - те, кто вырос к западу от стены - забудем, что когда-то Восточный Берлин был от нас дальше, чем Пекин. Все это станет достоянием истории.

 

Йозеф Йоффе - редактор немецкого еженедельника Die Zeit, старший научный сотрудник Института международных исследований имени Фримена-Спольи (Freeman-Spogli Institute for International Studies) и научный сотрудник Гуверовского института (Hoover Institution) при Стэнфордском университете