Демократия в эпоху тоталитаризма ("Le Temps", Швейцария)

Празднование двадцатилетия исчезновения Железного занавеса порождает множество размышлений о нынешнем состоянии мира. Крушение коммунизма, представлявшегося альтернативой капитализму, лишает последний элемента соревновательности. Если сегодня и существуют некие антикапиталистические теории, то на деле они не находят такого применения,  которое позволило бы уравновесить его в политическом соотношении сил. Тропический социализм а-ля Чавес, работающий на нефти и тестостероне, не производит, за исключением культурной сферы, ничего такого, что можно было бы воспроизвести, а посему не может составить ему конкуренции на надрегиональном уровне.

Будучи единственным участником борьбы, капитализм, тем не менее, ее не "выиграл". Наоборот, он перестал идентифицировать себя как систему, противопоставляемую коммунизму, поскольку принципы частной собственности на средства производства и свободы торговли больше не оспариваются в своей основе. Ввиду того, что весь мир стал капиталистическим, мы больше не знаем, что такое капитализм. Хуже того, всем на это наплевать, это больше не является главным вопросом. Зато главным - и до какой степени! - стал вопрос о том, при каком режиме действует капитализм: демократическом или авторитарном, либеральном или государственническом, и т.д.

Если 1989 год положил конец противопоставлению двух идеологических блоков, выкристаллизовывавшихся со времен русской революции, то через двадцать лет после падения Берлинской стены понятно, что с концом этого противостояния возник новый антагонизм: между западным демократическим капитализмом и авторитарным капитализмом на китайский или российский манер.

Это уже заметно: самые разные люди занимаются сравнением эффективности того и другого, взвешивают их преимущества и недостатки, как будто бы у них была возможность выбирать. Другие презирают и тот, и другой, утверждая, что они одинаково вредны ввиду их общей капиталистической природы. Это старый и вечный аргумент. Джордж Оруэлл обрушился на него в своей обличительной речи, опубликованной изданием The Left News ("Новости левых") в 1941 г., когда английская демократия переживала двойной натиск: со стороны фашистской и коммунистической пропаганды. Эта речь, под названием "Фашизм и демократия", включенная в вышедший этой осенью том никогда прежде не издававшихся политических текстов, содержит тонкую и резкую критику всех тех причин, которые сегодня снова выдвигаются теми, кто хочет поставить под сомнение ценность нынешней демократии и способов ее претворения в жизнь.

"Поносить демократию - одно из самых простых занятий в мире", - утверждает Оруэлл, а затем перечисляет все аргументы, выдвигаемые против "буржуазной" демократии фашистами и коммунистами: фактическое неравенство граждан, обман на выборах,  господство одного класса над другими и т.д. "Приходится признать, - пишет он, - что во всех этих утверждениях есть доля истины. И тем не менее, тот, кто был воспитан в демократической стране, почти инстинктивно понимает, что в них содержится какая-то ложь". Почему проявляется этот инстинкт?

Потому что "тот, кто был воспитан в демократической стране" делает разницу между очевидным несовершенством демократии и отсутствием демократии. "К примеру, совершенно верно, что в демократических странах существуют преследования. Но при этом нужно оценивать их масштабы. Сколько беженцев покинули за последние семь лет Великобританию и сколько - Германию? Нормальные люди различают эти вещи".

Граждане демократических капиталистических стран, продолжает Оруэлл, пришли к убежденности в том, что, когда они говорят с другом о политике, никакая Гестапо или КГБ не подслушает их сквозь замочную скважину и не донесет на них. Они думают, что наказать их могут только в том случае, если они нарушили закон, и что закон выше государства. "Неважно, что эта убежденность - отчасти иллюзия (что, разумеется, верно).  Но иллюзия весьма распространенная, способная влиять на поведение общества,  сама по себе является важным фактом".

Даже если бы было возможно доказать, что не существует разницы между фашизмом и демократией, продолжает он, "в любом случае, неправда, что люди считают, что это одно и то же". Они так не думают, потому что принадлежат к древним формам общества, у которых было время выработать некоторые нормы приличий в политике и которые неспособны пойти в определенном направлении, если только их не принудят к этому извне. "Есть ценности, от которых наше общество, очевидно, не может отказаться - даже тогда, когда оно сталкивается со страшными опасностями..." Какой-нибудь профессор, потерпевший кораблекрушение и попавший на необитаемый остров, возможно, будет жить как дикарь, но дикарем не станет, утверждает Оруэлл. Возникает желание спросить его, что станет с английским капитализмом, попади он в условия капитализма чеченского, но сатрапия не входила в число альтернативных идеологических систем, которыми ему пришлось заниматься. Что же касается тех, что он рассматривает, то у него можно почерпнуть интересные и полезные соображения, говорящие не в пользу модного нынче релятивизма.