Работал, учил, упрекал... ("Санкт-Петербургские ведомости", Санкт-Петербург)

Сегодня жизнь Антона Павловича Чехова открыта едва ли не в почасовых подробностях. Создана не только хроника жизни писателя, но и летопись жизни его многолюдной семьи. Книги изданы многомиллионными тиражами, пьесы идут по всему свету.

Стал ли он нам ближе?

Ни доступность его сочинений и поразительно обширной переписки, ни возможность узнать жизнь Чехова едва ли не во всех подробностях не могут приблизить нас к этому удивительному человеку и художнику, обладавшему поистине магнетической притягательностью и обаянием.

И дело здесь, скорее всего, в нас самих. И так было от веку.

Каков читатель, таков у него и Чехов.

По признанию старшей дочери Толстого Татьяны Львовны, Лев Николаевич четыре вечера подряд читал вслух «Душечку», то всхлипывая, то смеясь: «Отец говорит, что поумнел от этой вещи».

Не все умнели, читая Чехова. Его недолюбливали, к примеру, «литературные аристократы»: «Певец среднего сословия! Никогда большим писателем не был и не будет». И важно даже не кем произнесен этот приговор, а когда! – в 1904 году, когда Чехов исполнил до конца свое жизненное призвание. И это притом что уже в 1894 году, после выхода «Острова Сахалина», интеллигентная Россия почитала Чехова совестью нации наравне с Львом Толстым.

А для литературных гурманов он был «слишком нормален». Одним казалось, что «его вселенная однообразна и скучна», другим не хватало в нем «жертвенности, глубины, величия». Вполне разумные современники договаривались до того, что в чеховском литературном «палисаднике» так и не выросло ничего существенного, да и в жизни он не любил ничего, «кроме парного молока и мармелада». Тем, кто знал Чехова, известно, что молоко он как раз терпеть не мог, а пил по причине нездоровья. Остальные упреки, как мне кажется, больше говорят о судьях, чем об обвиняемом.

Не везло Чехову и с почитателями. Он на дух не переносил юбилейные торжества, но 17 января 1904 года Московский художественный театр приурочил премьеру «Вишневого сада» к последнему, как оказалось, прижизненному дню рождения Чехова.

Измученному гибельной болезнью Антону Павловичу стоило немалых усилий покинуть теплую Ялту, приехать в морозную Москву, чтобы убедиться в том, что «Станиславский мне пьесу загубил», как он признается жене Ольге Леонардовне Книппер. После третьего акта в антракте Чехова торжественно вывели на сцену. Бледный, не по годам состарившийся человек стоял в полукружье именитых ученых, артистов, журналистов... «Дайте стул! Сядьте, Антон Павлович!» – раздалось из зала. Но переполненные приветственными речами участники чествования стул не вынесли. После слов профессора Веселовского: «Дорогой и многоуважаемый...» – Чехов вслух тут же добавил: «Шкаф...», напомнив только что прозвучавший со сцены монолог Гаева. В зале рассмеялись.

Смеялись, по свидетельству Горького, и на похоронах Чехова на Новодевичьем кладбище. «Что это была за публика? Я не знаю, – писал Горький. – Влезли на деревья и смеялись, ломали кресты и ругались из-за мест, громко спрашивали: «Которая жена? А сестра? Посмотрите – плачут!.. Бедная Книппер! Ну что же ее жалеть, ведь она получает в театре десять тысяч» и т. д. Шаляпин – заплакал и стал ругаться: «И для этой сволочи он жил, для нее работал, учил, упрекал».

Как земский врач не выбирает пациентов, так и писатель не выбирает читателя, но в меру своих способностей тоже лечит. Один пробуждает силы физические, другой силы душевные, будит совесть.

России трагически не везет на порядочных правителей и словно в противовес этому везет на порядочных писателей. Это замечательно, что на протяжении всего мучительного ХХ века с нами был Чехов.

В «Словаре по этике», выпущенном «Политиздатом» в начале 1960-х годов, нет слова «порядочность». Действительно, в жизни насквозь политизированной это понятие не употреблялось. Точно так же в сегодняшний «Словарь по этике» можно не включать слово «совесть». В жизни рыночной, ориентированной на барыш, прибыль, материальный успех любой ценой, в жизни «по понятиям» понятие «совесть» – звук пустой. Узнав, что сестра Маша дом в Кучук-Кое, купленный за две тысячи, продает за пятнадцать тысяч, брат стыдит ее: «Вы, высокопорядочные, редкие по душевной чистоте люди, заразились общим в Ялте чувством кулачества. Разве не грешно... Мне грустно, грустно, грустно». (В сноску: компьютер выделил красным слово «высокопорядочные», в его словаре нет такого слова. Вот вам и современный «Словарь по этике»!)

Легко представить себе, сколько людей, и не одни только «счастливые до наглости», узнав о том, что Чехова оскорбила «выгодная сделка», скажут: «Он мыслит не современно...». Остается только напомнить, что все заповеди, исполнение которых служит к отличию человека от животного, тоже не современны, им уже минимум две тысячи лет. И человечеству, чтобы оно не оскотело, как раз и нужны, пусть и не многие числом, люди, всем своим существом, умом и совестью чувствующие нити, связывающие нас в человеческое сообщество.

Не случайно, быть может, Чехов, по свидетельству Бунина, считал рассказ «Студент» любимым. Студент-семинарист рассказывает двум вдовствующим крестьянкам ночью у костра о том, как такой же холодной ночью от Христа трижды отрекся его любимый ученик. Одна крестьянка заплакала, другая покраснела и напряглась, как человек, «который сдерживает сильную боль». «...Студент думал о Василисе: если она заплакала, то, значит, все, происходившее в ту страшную ночь с Петром, имеет к ней какое-то отношение. ... Прошлое, – думал он, – связано с настоящим непрерывной цепью событий, вытекающих одно из другого. И ему казалось, что он только что видел оба конца этой цепи: дотронулся до одного конца, как дрогнул другой».

В ХХ веке, испытывавший человечество на разрыв, Чехов оказался необходим и спасителен. Он служил душевной опорой не только нам. Чехов в репертуаре мирового театра стоит сразу за Шекспиром. (Вот и послушался бы он строгого совета Льва Толстого: «Не пишите пьес!») Рассказ «Черный монах», написанный в последнем десятилетии жизни, стал первым сочинением Чехова, переведенным на английский язык. Он скептически отнесся к этому событию: «Мне кажется, для английской публики я представляю мало интереса...». Как же ошибался Антон Павлович! Это на милой его сердцу Украине он будет отнесен в программу «иностранной литературы». Иное дело Англия, там добром не разбрасываются. «В нашем лондонском университете, – пишет биограф Чехова профессор Дональд Рейсфилд, – на кафедре английской (!) литературы преподают Чехова – несмотря на мои протесты, как неотъемлемую часть английской литературы. Это уникально».

Надо думать, тип русского интеллигента-разночинца с его сознанием, мировоззрением, стилем жизни отвечает представлениям англичан, и не только англичан, о норме, к которой следует стремиться. Кредо Чехова созвучно душе любого порядочного человека в мире: «Моя святая святых – это человеческое тело, здоровье, ум, талант, вдохновение, любовь и абсолютнейшая свобода от лжи и силы, в чем бы последние ни выражались».

Лишь от природной скромности в этом ряду опущено слово «долг». Чувство долга, как свидетельствует вся жизнь Чехова, также было для него «святая святых». Не старший в большой семье, он взял на себя многомерный груз забот и о капризных родителях, и о больном брате, и о пьющем брате, и о младшем. И кроме родни необозримое число людей претендовали на его средства, внимание, заботу и любовь.

Именно по чувству долга он брал на себя не только заботы, но и значительные расходы по строительству школ, три построил, а пятьдесят восемь в Серпуховском уезде были под его попечительством. По чувству долга, уже с подорванным здоровьем, летом 1892 года во время эпидемии холеры предложил себя в санитарные участковые врачи. Участок в 25 деревень дали, а дать в помощь хотя бы фельдшерицу забыли. Сам ставил клизмы. По ходу организации предупредительных мер против холеры, объезжая «свои» деревни, лечил сифилис, туберкулез, дизентерию. Справился с холерой, занялся кроме школ организацией библиотек, почтовых отделений, строительством дорог и мостов. Едва обосновался в Ялте, добился 20-процентной скидки на морские ванны для нуждающихся, сочинил воззвание и начал сбор средств на строительство туберкулезного санатория для искавших спасения в Крыму.

А еще и прямая врачебная практика, с утра в Мелихове двор был запружен телегами, доставившими пациентов... Он помнил, что в стране со стомиллионным населением всего 12,5 тысячи врачей... И главная, неотступная забота, о которой скажет устами Тригорина: «Ни на одну минуту меня не покидает мысль, что я должен, обязан писать, писать, писать».

Человек, близкий семье Чеховых – Лика Мизинова, бросит ему упрек: «У Вас вся жизнь для других и как будто личной жизни Вы и не хотите!». Хотел, как не хотеть. И об отдыхе мечтал. «Одним из необходимых условий личного счастья является праздность», это его слова, слова человека, удивляющего совершенной в жизни работой. И зная обо всем этом, и при жизни и сто лет после смерти бубнят про «певца хмурых людей, слабых и побежденных, тусклой и печальной стороны жизни». Он не заискивал перед жизнью, видел ее такой, какая она есть, и не отступал перед ней. И простые слова: «...Надо только, по мере сил, исполнять свой долг – и больше ничего», для него были не фразой.

Читая Достоевского, мир стремится постичь мятущуюся над безднами «загадочную русскую душу», читая Толстого, изумляется духовной силе нации, читая Солженицына, наверное, сострадает и ужасается... А читая Чехова, Россию начинают любить! Так же, как, по словам Василия Розанова, в Чехове Россия полюбила себя: «Никто так не выразил ее собирательный тип, как он, не только в сочинениях своих, но, наконец, даже в лице своем, фигуре, манерах и, кажется, образе жизни и поведении».

Однажды Чехов признался: «Мне кажется, что я, если бы не литература, мог бы стать садовником». Мы знаем, как преображалась земля, где поселялся Чехов. Плоское и довольно унылое Мелихово стало чудесным садом, каменистый косогор в Аутке стал приютом для двухсот (!) видов растений, даже клочок земли над бухточкой в Гурзуфе, крохотный дворик вместил в себя невероятное собрание цветов, кустов и деревьев. Новый владелец Мелихова, делец Коншин, первым делом вырубит пятьдесят вишневых деревьев, посаженных Чеховым. Придет в запустенье гурзуфский дворик. Преданные Чехову служители спасают сад в Ялте...

Но Чехову судьба уготовила главное призвание – садовника человеческих душ.

Его волшебное, целительное, укоряющее, тревожащее слово, рассеянное по всему свету, дает всходы.

Разве что на окаменевших душах всходов ждать не приходится. Так вина ли в том садовника?