Геноцид не остался в прошлом ("Le Figaro", Франция)

Дорога от Кракова до Освенцима, где находится лагерь "Аушвиц", идет вдоль Вислы; вокруг, насколько хватает глаз, простирается однотонный снег, укрывающий белым саваном болота. Бесконечное пространство. Мы проезжаем мимо химического завода, где надрывались заключенные, которых сочли трудоспособными. Стоит прекрасная морозная погода, сверкающее солнце озаряет лед и быстро садится, оставляя каждого наедине со своими мыслями. Я думаю о Фреде, который был мне как старший брат. Ему было 17 лет, а мне 5, когда он уехал в Австрию организовывать там антинацистское сопротивление. Больше я его никогда не видел. Его арестовали, когда он сходил с поезда на вокзале Вены, пытали, выслали в Освенцим, как простой кусок мяса. Он сбежал и был пойман мальчишками его же возраста, членами "Гитлерюгенд", которые заперли его где-то и забыли о нем. Он погиб на этой унылой земле, утоляя жажду собственной мочой.

В 1967 году поэт Пауль Целан (Paul Celan) как-то на прогулке дал почувствовать философу Хайдеггеру колдовскую притягательность подобных болотистых ледяных пейзажей, в надежде на то, что немецкий профессор как-то пересмотрит свои взгляды. Напрасно. Мыслитель, регулярно плативший взносы в нацистскую партию с 1933 по 1945 год, воскресил в поэте воспоминания, не проистекавшие из его собственного опыта: звезда современных университетов считал, что "механизированное сельское хозяйство" и лагеря смерти - это "одно и то же"; то есть: в условиях всемирного господства техники он не испытывал ни грусти, ни сожаления, ни какого-либо особого чувства ответственности. Сегодня эту позицию полнейшей отстраненности разделяет огромное количество людей, даже притом, что в большинстве своем они не знают философских тонкостей (таких как сравение зерноуборочных комбайнов и газовых камер).

Можно ли чтить память об Освенциме, не прерывая при этом его трагической истории - как пережитка далекой, безвозвратно ушедшей эпохи? По окончании ежегодных церемоний этот вопрос задавали себе, как и многие до них, обеспокоенные интеллектуалы, по большей части поляки и католики, и в том числе Ежи Бузек (Jerzy Buzek), президент Европейского парламента. Возвращаясь к вопросу, мучившему Иоанна Павла II - как вновь обосновать концепцию прав человека после Освенцима? - они принимали самый радикальный вызов, который когда-либо волновал европейскую культуру: "Вот мы и вернулись в тысячный год" (Сартр, 1945) . Раньше "каждый человек в толпе был в безопасности". После Освенцима и Хиросимы "каждое утро мы будем ждать конца света". Глубокая способность уничтожать себе подобных, доходя до геноцида, и фактическая мощность абсолютного оружия приводят человеческий род к крайней степени саморазрушения.

Более миллиона наших соотечественников - со школьной экскурсией, семьями или поодиночке - ежегодно приезжают в Освенцим, осматривают, фотографируют и фотографируются. Одни, ничего о нем не знавшие, узнают что-то новое, другие приходят удостовериться, то ли им рассказывали, некоторые - помолиться. Но несмотря на все свои переживания и добрые намерения, они рискуют уехать оттуда столь же обделенными, какими они сюда приезжали. Нелегко представить себе непредставимое, когда живешь спустя годы и годы после этого, в сытости, чистоте, получая хорошее воспитание. Наибольшее потрясение от увиденного - из тех посетителей лагеря, что мне довелось встретить, - испытали две студентки: руандийка из племени тутси и чеченка, Анник и Милана. Они едва избежали жестокой кровавой резни, и преступление нацистов отзывалось в их сердцах, будя воспоминания о столкновении с бесчеловечностью.

Не нужно говорить об Освенциме как о закрытом деле, не нужно посещать это святое место как музей ужасов, как мавзолей некого забытого прошлого. И если надо воскликнуть: "Это не повторится!", то пусть это прозвучит как обязательство, да! Но ни в коем случае не как констатация факта. XX век завершился геноцидом тутси в Руанде, совершившимся с молниеносной скоростью, на глазах у всего мира; на месте работали журналисты-международники, генерал Даллер, командующий войсками миротворческого контингента ООН, час за часом отслеживал и транслировал, факс за факсом, информацию о происходящих там событиях Кофи Аннану, своему начальнику в Нью-Йорке. Он умолял о том, чтобы ему прислали подкрепление и разрешили вмешаться. Ничто не помогло. Франция выбрала себе не тех друзей, а у всего мира испарилась совесть. Молчала и церковь, у которой не нашлось слов, чтобы остановить убийц в стране "Христа Царя", где и жертвы, и палачи были истовыми католиками. В результате в течение трех месяцев каждый день погибало по 10 000 гражданских лиц, прежде всего женщин и детей. Освенцимская логика уничтожения - по возможности полного - некого народа снова была налицо. Также как и необъяснимое безразличие, которое прокладывает ей дорогу. Уничтожение евреев в Европе, уничтожение тутси в Руанде. Не думайте, что эти дела закрыты. Была Камбоджа красных кхмеров, была Сребреница. Проявления геноцида имеют место на Кавказе, где каждый пятый чеченец погиб от рук российских солдат при почти всеобщем молчании, в Дарфуре, где жертвы суданского ополчения исчисляются сотнями тысяч, а вынужденные переселенцы - миллионами... Что же касается обсуждающихся то там, то здесь проектов на будущее, то они не перестают появляться, один страшнее другого. Не угрожает ли, с регулярностью метронома, правящий в Тегеране Ахмадинежад стереть с карты мира Израиль "ядерным способом"? И он не одинок.

Монстры геноцида не ушли в прошлое, они существуют и сегодня. Вызов 1945 года по-прежнему актуален. Когда Наполеон и его великая армия исчезли, просвещенная Европа уснула, погрузившись в свою "бель-эпок", позабыв слова Клаузевица: "Как только опрокидываются границы возможного, существовавшие, так сказать, лишь в нашем подсознании, трудно вновь обрести их". Повторение Освенцима возможно всегда; невероятный импульс смерти, проявившийся в прошлом веке, не исчезает и в нынешнем.