В советском «пригороде Ада» и на развалинах Могадишо, я понял, что может случиться и с нашим обществом ("The Daily Mail", Великобритания)

Что меня поразило в Советской России - так это вечно грязные окна. Я проработал там несколько лет, но ни одного чистого стекла не видел.

Зато крыс было больше чем достаточно - они весело резвились у мусорных ящиков возле жилых многоэтажек и у входов в железнодорожные вокзалы.

Большинство жителей этого «пригорода Ада» едва сводили концы с концами, но элита (которой официально не было) пользовалась обширнейшими привилегиями: особыми дачами, особыми больницами, особыми школами, и даже особыми полосами на дороге, по которым лимузины членов Политбюро проносились со скоростью 90 миль в час. Советское общество, которое его лидеры превозносили как зримое воплощение эгалитарной утопии, на деле по уровню неравенства занимало одно из первых мест в мире.

Я застал его уже перед самым концом. Другие, побывавшие в Союзе раньше, рассказывали, каким был «советский рай» в зените своего мрачного могущества, когда эта система, вероятно, работала лучше всего. И то сказать - командная экономика функционирует эффективно только в сочетании со страхом. Но летом 1990 года, когда я приехал в советскую столицу, страх - как и обувь, мебель, бензин, сигареты, пиво - был уже в дефиците.

Когда в бывшей ГДР были рассекречены архивы тайной полиции, выяснилось, что десятки тысяч граждан шпионили за своими друзьями и соседями. Это подкрепило впечатление, возникшее у меня в Москве: коммунистическое государство всерьез пыталось искоренить такие понятия как совесть и самостоятельность личности. Советская власть присвоила себе полномочия Бога, но ее заповеди были совсем иными. Фактически советский коммунизм использовал ту же риторику, лелеял те же надежды и апеллировал к той же аудитории, что и сегодняшний западный атеизм. Советская власть была прямой противоположностью вере в Бога. Она насаждала веру в величие человека и возможность построить идеальное общество. И атеисты, положа руку на сердце, не могут сказать, что у них с этим нет ничего общего.

Жизнь в СССР, как я убедился, была необычайно трудна и зачастую опасна. Уже само рождение ребенка превращалось  в испытание авторитаризмом: младенцев сразу же после родов отнимали у матерей ворчливые медсестры в белых шапочках, напоминающих поварской колпак, их туго пеленали и кормили строго по часам. Советский роддом можно было сразу определить по веревкам с трогательными записочками, которые женщины спускали мужьям через форточку. Когда же счастливые супруги приносили ребенка домой, у него вскоре появлялся третий родитель - государство: система оплаты труда была продумана таким образом, что семья могла прокормиться только в том случае, если работали оба супруга. Поэтому малыша очень скоро приходилось отдавать в ясли.

Несколько аспектов московской жизни произвели на меня - привыкшего в богатом и стабильном христианском (протестантском) обществе к высокому уровню культуры и хорошим манерам - поистине неизгладимое впечатление. Об одном мне рассказал приехавший в СССР эмигрант: его дед и бабушка бежали из страны еще при Ленине. Этот человек вырос в Америке; он прекрасно говорил по-русски - это был элегантный литературный русский язык, язык интеллигенции, звонкий «как колокольчик», по его собственным словам. Так вот, он был буквально шокирован тем грубым, изуродованным сленгом и канцеляризмами наречием, на котором теперь говорили в Москве даже образованные люди интеллигентных профессий, которым были написаны газетные статьи и уличные объявления. Насколько люди разучились себя вести, можно было убедиться на любой остановке городского транспорта. Как только двери скрипучего троллейбуса с грохотом распахивались, люди начинали толкаться и беспощадно отпихивать друг друга локтями с какой-то непонятной яростью: боль от этих тычков можно было почувствовать даже через толстое пальто.

Я пришел к такому выводу (и последующие события нисколько не поколебали моей уверенности): всесильное и всепроникающее тоталитарное государство - враг учтивости, уважения к другим, и даже личной выгоды в ее просвещенном понимании. Такими же проблемами, на мой взгляд, оборачивается и дехристианизация общества: в этом я убедился, глядя, как быстро распространяется в современной Британии  грубость и невоспитанность. Это падение нравов сильно поразило меня, когда в 1995 году я вернулся на родину после пяти лет, проведенных в России и Америке, и, как мне кажется, оно во многом связано с быстрым угасанием христианства в нашей стране - по мере того, как последнее поколение верующих стареет и уходит в лучший мир. Думаю, запустение и грубость, с которыми я столкнулся в Москве в 1990 году, шокировали бы меня куда меньше, если бы я не прибыл туда из страны, где еще были прочно укоренены христианские ценности. Перенесись я тогда в сегодняшний Лондон, я испытал бы такое же неприятное удивление.

Впрочем, черствость, зловоние и отчаяние, с которыми я столкнулся в советской империи были лишь прелюдией к другим - куда более страшным впечатлениям.

Дело было в декабре 1992 года. Я сидел на ящике с консервами в чреве русского транспортного самолета, совершавшего рейс из Кении в столицу Сомали Могадишо. Груз продовольствия был предназначен для корпункта крупного международного информационного агентства, и мы с коллегой - фотографом Джоном Даунингом (John Downing) - напросились на борт в качестве попутчиков.

К тому времени Могадишо уже нельзя было назвать современным городом: гражданский аэропорт не действовал, в столице не было ни законности, ни полиции, ни уличного освещения, ни электричества, ни нормальной телефонной связи; иностранные посольства давно выехали. То, что я увидел там в последующие дни, не связано напрямую с христианской религией. Жители Могадишо - мусульмане; их многострадальная страна стала объектом постоянного вмешательства мировых сверхдержав, которых интересовало лишь ее стратегически важное расположение, но не судьба сомалийского народа. События в Могадишо стали для меня свидетельством непрочности устоев цивилизации.

В тот момент я уже вернулся к Богу, но еще не видел связи между религией и характером общества. Жизнь в атеистическом СССР, где не было ничего святого, а героические усилия людей направлялись на простое выживание, начала открывать мне глаза. Могадишо сильно ускорил этот процесс. Я подумал: изуродованные улицы этого города, постоянный страх его жителей и «право сильного» вместо закона - это пророческая картина того, к чему может прийти моя собственная страна, пусть и по другим причинам. И я по-прежнему остаюсь при этом мнении.

Достаточно закрыть глаза, и я снова оказываюсь там, в Могадишо. Самолет делает вираж над Индийским океаном и быстро идет на снижение. По неизменному вою моторов и тряске мы понимаем: сели. Грузовая рампа опускается: снаружи все купается в теплом, золотистом свете предзакатного солнца. Мы выходим - на мне начищенные до блеска черные ботинки и синий официальный костюм: это редакционное задание застигло меня врасплох, в Иерусалиме, где я был в командировке.

Нас тут же окружают мальчишки 13-14 лет, с прекрасными, словно выточенными из черного дерева лицами, характерными для сомалийцев. Они спрашивают: «Телохранитель нужен?». У одного - он явно главный - в руках АК-47; два магазина прикручены друг к другу скотчем.

Появляется представитель информационного агентства: он приехал принять груз. Я спрашиваю его: «Нам нужен телохранитель?». «Конечно, - отвечает он. - Без охраны к утру вас точно убьют и разденут догола». Я вдруг замечаю, как быстро солнце опускается за горизонт.

Мы с Джоном нанимаем двоих ребят из этой компании, пользуясь универсальным языком международного общения - долларовыми банкнотами. Один из наших стражей подгоняет потрепанный автомобиль. Сотрудник агентства уверяет: в городе мы наверняка найдем место для ночлега. Он машет нам на прощание. Мне кажется, этот парень недоумевает: как мы могли прилететь сюда настолько неподготовленными.

Мы втискиваемся в машину. Подпрыгивая на ухабах и огибая рытвины, она проезжает мимо разрушенного здания аэропорта - и вот мы уже в городе. Впереди широкий проспект, но вместо асфальта - непролазная грязь. Похоже, здесь не осталось ни деревьев, ни целых витрин - даже окна все выбиты.

В Могадишо свирепствует голод - дети ненамного младше наших телохранителей умирают в вонючих хижинах и палатках в какой-нибудь миле от меня.

Еще не стемнело, но ночь неумолимо приближается. Мы заезжаем в различные «отели» - бетонные здания, окрашенные облупившейся белой краской, необычайно грязные и запущенные. Но все они либо забиты постояльцами, либо реквизированы различными «ополчениями», либо стоят заколоченные.

Мы сворачиваем на одну из главных улиц, и тут передо мной разворачивается одно из самых пугающих зрелищ в моей жизни. Впереди, освещенная последними печальными лучами заходящего солнца,  движется колонна длиной наверно полмили - десятки пикапов, и на каждом установлен крупнокалиберный пулемет. Возле них сидят люди: их  одежда - кошмарная пародия на костюмы рок-музыкантов, длинные волосы спутаны, лица угрюмы и угрожающи. Это одно из «незаконных вооруженных формирований», покидающее город, поскольку в Могадишо - чтобы спасти Сомали от голода и анархии - должна прибыть американская морская пехота. К счастью им сейчас не до нас - а может быть боевики слишком усердно жевали листья хата: местного растения, содержащего наркотические вещества. Так или иначе, нас они даже не заметили.

Впрочем, нам по-прежнему негде спать, негде переждать ночь. Наши юные охранники препираются друг с другом. Им явно нечего нам предложить или посоветовать. В результате мы попросту бесцельно колесим по городским улицам. Если бы не присутствие хладнокровного Джона, я бы уже трясся от страха. Я ужасно устал, пал духом, и уже не знаю, доживу ли до утра. Выхода, похоже, нет.

Над Могадишо сгущаются сумерки - оставляя нас на милость любого, кто захочет поживиться. И тут происходит чудо. Джон видит на улице человека, который со спины показался ему знакомым. Он сворачивает за угол, и мы мчимся следом. Джон окликает прохожего, тот оборачивается - это его друг, с которым он познакомился в Сараево. Благодаря этой невероятной удаче нам находится место в доме, окруженном надежным забором, где живут немецкие телевизионщики. После 36 часов полета и страха я, наконец, засыпаю на голом бетонном полу - под выстрелы и крики (видимо тех, кто не сумел найти убежище).

Мы провели в сомалийской столице несколько дней. Мы видели умирающих от голода: это зрелище было настолько знакомо по теленовостям, что к нашему ужасу, почти не произвело впечатления, хотя зловонье, сопровождающее голод, телевизионная картинка, конечно, передать не может. Но главное, мы увидели город, скатившийся к варварским, доисторическим временам - город, где правили кланы, где дороги превратились в смесь земли с обломками асфальта, тротуары исчезли, где все дома были разрушены или изуродованы. Большинство жителей не расставалось с оружием: безоружный старался не попадаться на пути  вооруженного, а вооруженный - на пути вооруженного до зубов.

Позднее, уже в Лондоне, мне показали старые фотографии Могадишо - такого, каким он был несколькими годами раньше. Там, где я увидел грязь, развалины и бандитов, еще недавно располагались уличные кафе, гуляли хорошо одетые, благополучные люди, работали современные магазины и отели - все атрибуты цивилизации были налицо. Это был знакомый мир, мир, к которому я привык - и вот всего за несколько лет он превратился в настоящую пустыню, где я с полным основанием опасался за свою жизнь.

Вместе с «советскими» впечатлениями, поездка в Сомали показала мне, насколько драгоценна и уязвима наша цивилизация, и что я обязан сделать все, чтобы ее защитить. Если вам приходилось видеть место, где вся система взаимного доверия, воспитания и мирных отношений между людьми полностью рухнула, вы как никогда прежде осознаете, насколько это ценные вещи. И у вас с новой силой пробуждается интерес к тому, как они возникли и сформировались - не в материальном мире, а в душе человека, в лучших проявлениях его природы, хранимой богом.