Гости программы:

Наталья Соколовская, автор проекта "Ольга. Запретный дневник",

Ирина Корнилова, поэтесса.

Ведущая программы - Елена Зелинская.

Зелинская: Я говорю с вами из Санкт-Петербурга, и это не случайно. Программа наша связана с именем человека, который, на мой взгляд, очень плотно склеен и в сознании, и в душе, и в жизни этого великого города. Я говорю об Ольге Федоровне Берггольц. В эти дни ей исполняется сто лет. Когда мы говорим об этой прекрасной женщине, ужасно, неприложимо и странно произносить эту огромную цифру - сто лет. Ведь, кажется, что, это было не так давно - и война, и блокада, и ее блестящая и трагическая жизнь. Совпало сегодня все: и дни юбилея, и выход замечательной книги, которую я сейчас держу в руках. Книга называется "Ольга. Запретный дневник". Отличие этой книги в том, что в ней собралось все, что связано с жизнью Ольги Федоровны. Здесь и ее дневники, и фрагменты из ее книг, ее письма, документы и фотографии. Но самое главное даже не это. Самое главное, что в этой книге включены материалы следственного дела из архива НКВД.

Трагическая жизнь Ольги Федоровны (каждый раз, когда я говорю о ее жизни, я прибавляю этот эпитет - "трагическая") стала частью жизни каждого, кто родился в Ленинграде, в Санкт-Петербурге. Для нас ее голос, ее имя, ее стихи - это практически часть сознания, часть души, часть образования, часть генетики. У меня, вообще-то, плохая память, так сложилось, у каждого есть свои особенности. У меня очень плохая память. Я помню, как правило, эмоциональными кусками, картинами. Даты не помню вообще, а фамилии путаю постоянно, но когда я вспоминаю то, что было 30-40 лет назад, я помню картины. И сейчас у меня в памяти встает картинка: вечер, наша коммунальная квартира. Я беру в руки газету "Ленинградская правда" и внизу, в уголочке, вижу маленькое объявление: "Умерла Ольга Федоровна Берггольц". И я кричу: "Мама, смотри!". Моя мама - блокадница. И я думаю, для тех, кто пережил это, чьи родители и родственники пережили блокаду, понятно, что для нас всех означало это событие - уход Ольги Федоровны из жизни и то, как это было сделано.

Конечно, в газете, кроме этого малюсенького, микроскопического объявления, которое только я своим профессиональным журналистским взглядом, я уже тогда училась в Ленинградском университете на факультете журналистики, смогла увидеть. Там не было указано ни времени похорон, ни даты. Моя мама - женщина, в общем, довольно робкая, как и все советские женщины, пережившие то, что пережила она. Она вдруг проявила необычайную для нее живость, взяла справочник, нашла фамилию Льва Маграчева, которого она, конечно, не знала, но знала о его дружбе и жизненной связи с Ольгой Федоровной, и позвонила ему, спросила, когда похороны, где. И услышала в ответ расстроенный, буквально оскорбленный голос: "Да не знаем мы. Мы до сих пор ничего не знаем". Мама попросила разрешения перезвонить. Он, конечно, позволил. Так я узнала, как и где это будет.

Я была студенткой, это был 1975 год. У меня в памяти осталось только одно: снег и страшно холодно. И вторая картина: я стою на улице Воинова и вижу, как из Дома писателей небольшая группа людей в черном выносит гроб. Войти в Дом писателя я не могу. Кто я такая? Студентка, девчонка. Кого вообще туда пустили? И сейчас я открываю книгу и читаю воспоминания Даниила Гранина, который был на похоронах. Потрясающие совершенно слова Федора Абрамова у гроба. А самое главное, цитата из дневников Ольги Федоровны, когда она пишет о гибели Михаила Михайловича Зощенко:

"Он не кичился своим непомерным страданием, не бравировал мужеством, он просто был непреклонен. Он не мог иначе. Как вспоминается этот позор, этот день, когда мы вернулись из Риги, узнали обо всем этом. Как будут хоронить его наши держиморды? Поди, не дадут народу проститься с ним, не поместят даже некролога. Нет, решительно ничего не могу, даже писать".

Знала бы она, что именно эти чувства мы все - известные писатели, такие как Абрамов, Гранин, родственники, ленинградцы, простые студентки, как я, - будем переживать, когда потеряем ее.

Наталья Соколовская, автор проекта "Ольга. Запретный дневник". Наталья Евгеньевна, расскажите, как вы узнали об этом?

Соколовская: Я не помню. Прошло мимо сознания. Школу я тогда уже закончила. Но то, как началась эта книга, я могу сказать. Это напрямую связано с тем, с чего вы так замечательно начали этот разговор - с конца, со смерти. Потому что эта книга началась для меня с Даниила Гранина, с его описания Ольги Бергольц: "Вот и похоронили Ольгу, Ольгу Федоровну Бергольц". И эта цезура посреди прозаической строки, этот сердечный перебой, сбив ритм, это выпадение. Я в него и выпала. И даже эта фраза аукается в названии книги, потому что "Ольга. Запретный дневник". В издательстве "Азбука" мы делали в 2008 году небольшой сборник, куда вошли стихотворения "Дневные звезды", первая часть, и другие стихотворения и поэмы ("Избранное" Берггольц). И это было начало пути. Но когда вникаешь немножко в эту судьбу, которая открывается совершенно с неожиданной стороны. Когда начинаешь не идти по этому глянцу и лаку, которым залили образ Ольги Федоровны за последние десятилетия. Потому что это наше ноу-хау, наша особенная способность - невыносимо горькое и страшное обливать невыносимо сладким.

Зелинская: И липким.

Соколовская: И липким. Когда за всем этим возникло то, что мы увидели, когда начинали заниматься дневниками, письмами, получилось, то, о чем сама Берггольц писала - жизнь поколения. Поколения, которое входило в жизнь с начала 30-х годов, со всеми искусами, страшными искушениями, со взлетами и падениями, со всеми страшными событиями эпохи. Поэтому судьба Берггольц, как в зеркале, отражает и худшие, и лучшие стороны жизни нескольких десятилетий. Собственно говоря, с этого началась история этой книги.

Зелинская: У нас в студии еще один очень необычный гость. Я просто польщена знакомством и считаю, что такой гость - большая честь для нас. Ирина Борисовна Корнилова, дочь Бориса Корнилова, поэтесса. Ирина, вы ведь тоже блокадница?

Корнилова: Слово "блокадница" - немножко новое в моем лексиконе. Я была очень маленькая. Я помню какие-то куски, как вывозили детей. Был приказ вывозить детей из Ленинграда. Моя мама с каким-то неимоверным трудом устроилась санитаркой в этот поезд. В нашем вагоне она была единственной нянечкой всем. Все дети были где-то моего возраста - четыре-пять-три годика. Все держались за мамину юбку, все кричали: "Мама, мама!". А мы отгоняли чужих детей от нашей мамы. У меня к этому времени был уже брат. Потом мы уехали в эвакуацию. Я вернулась в Ленинград уже после окончания войны. Потом мы уехали в Крым.

Ольга Федоровна появилась в моей жизни, во-первых, своими стихами. Мама была второй женой Бориса Корнилова. Они дружили. Она у нас называлась в семье "младшая семья'. Ольга Федоровна маме дала такую кличку - "младшая жена". У мамы был своеобразный дар: она жила стихами. Я думаю, и поэтому тоже ее брак с моим отцом был достаточно продуктивным. Она была совсем юная, когда они познакомились. Ей было 16 лет, но ее память была наполнена стихами, в том числе, стихами моего отца.

Я не знала, кто мой отец. От меня долго скрывали правду во спасение. Нельзя было объявить, что я - дочь врага народа. Меня прятали, мне дали другую фамилию, которую я по сей день ношу. Но, тем не менее, стихи запрещенных поэтов звучали в нашем доме. Я знала с юного возраста стихи Мандельштама, с которым мои родители были знакомы, близки и дружны. Я знала стихи моего собственного отца. И только после маминой смерти я узнала историю своего возникновения на свет.

С Ольгой Федоровной я познакомилась в доме бабушки. Это тоже определенным образом сразу сформировало наши отношения. Это был дом, была семья, была крестьянская изба. Ольга Федоровна меня встретила. Она знала, конечно, что я родилась еще тогда. Она кинулась ко мне: "Ты моя дочь!". Помню этот порыв ее: 'Ты моя дочь!'. Более того, меня назвали Ириной в честь дочки, которая умерла в ранней молодости. У меня есть ее фотография. Хранится дома...