Мы продолжаем листать старые издания, чтобы посмотреть, как жила и что читала страна раньше. В этом выпуске программы - намного раньше, почти 200 лет назад. Посмотрим на одно из самых ярких и популярных изданий того времени - журнал, который назывался "Московский телеграф".

У публики журнал был нарасхват. Когда он только появился (а это произошло в 1825 году), он был удостоен не только читательского внимания, но и весьма благосклонных отзывов со стороны критиков. Один из ведущих представителей критического цеха Виссарион Белинский писал, что с первых же книжек (а в XIX столетии журналы и впрямь были похожи на книги - и по формату, и по переплету) "Московский телеграф изумлял всех живостью, свежестью, новостью, разнообразием, вкусом, хорошим языком и, наконец, верностью в каждой строке однажды принятому и резко выраженному направлению.

Белинский заявлял, что "такой журнал не мог быть не замеченным и в толпе хороших журналов, но среди мертвой, вялой, бесцветной, жалкой журналистики этого времени он был изумительным явлением".

Белинский не просто так ругал журналистику того периода. Того - это после 1825 года. Каждый, кто знаком с российской историей хотя бы на уровне школьной программы, помнит, что как раз в декабре 1925 года на Сенатской площади представителями тайных дворянских обществ было организовано восстание, которое было жесточайшим образом подавлено. Его организаторов стали именовать "декабристами".

Среди них были представители весьма громких фамилий - Нарышкин, Муравьев, Фонвизин, Пущин, Рылеев, Орлов и прочие. Они составляли очень внушительный список.

Декабристы выбрали, на первый взгляд, подходящее время для переворота. Умер Александр I, победитель наполеоновской армии в не таком уж далеком на тот момент 1812 году, и возник вопрос, кому достанется корона. Унаследовать престол должен был или средний брат Александра Константин (так, кстати, и случилось, но всего лишь на короткие 16 дней), или младший брат Николай (который впоследствии стал Николаем I и задержался у власти на 30 лет).

Однако в декабре 1925 года об этом никто не знал, и участники дворянских тайных обществ, сеть которых буквально оплетала страну начиная с 1810-х годов и заканчивая злосчастным 1925 годом, решили использовать момент. Константин тогда заявил об отречении от престола, и заговорщики планировали посеять сомнения в законности и добровольности этого отречения в глазах русской армии и поднять вооруженный мятеж.

Все это - ради отмены крепостного права и заодно самодержавия. Они хотели или республику, или конституционную монархию. А получили кто веревку (пятеро основных зачинщиков были повешены), а кто - ссылку. Самые удачливые поехали на Кавказ, прочие - в Сибирь.

Те, кто остался дома, имели удовольствие наблюдать явление, которое в истории назвали "николаевской реакцией". Новый самодержец был так напуган событиями, сопровождавшими его восшествие на трон, что начал проводить детальную регламентацию всех проявлений общественной жизни.

Прессе, само собой, тоже досталось. Издания закрывали и ввели "чугунный" устав о цензуре. Его целью было запретить авторам писать между строк. Документ обговаривал, что если какая-либо фраза или целая статья выглядела двусмысленной, и второй смысл имел подцензурный характер, то печатать ее было нельзя.

"Чугунный" устав покончил с еще одной журналистской уловкой, позволяющей намекнуть читателю, что автор не может сказать все, что хотел бы. До того момента вымаранные места заменялись отточиями, но отныне это было запрещено. В то же время начинается переезд редакций из столицы на Неве в столицу Первопрестольную - подальше от властей и поближе к Московскому университету, очагу передовой мысли.

Журналу "Московский телеграф" на момент декабристского восстания едва-едва исполнился год, и оттого он вел себя аккуратно. Тем не менее, он успел сделать многое, например, заявить о себе как о флагмане отечественной прессы. Это произошло по нескольким причинам.

Первая заключалась в том, что это издание, в отличие от многих предшественников, не представляло собой образец чисто литературного журнала. Изданий такого типа на рынке печати было много. И вдруг на этом фоне появилось издание с уклоном к энциклопедичности.

Оно писало обо всем. Там были статьи по географии, философии, истории, государственному и частному хозяйству, естественным наукам, биографии, экономике, политические материалы. В общем, это было разноплановое чтение.

В программной статье редактор издания Николай Полевой писал, что журнал должен быть зеркалом, отражающим все стороны русской жизни - отсюда и такая пестрота тем. При этом Полевой подчеркивал, что "Московский телеграф" - это не набор разномастных статеек, а цельное издание с душой.

Нельзя сказать, что литературой журнал не занимался вовсе. Занимался, и основательно. В этом журнале, который выходил дважды в месяц, в каждом номере было более десятка рецензий, часто довольно злых.

Из литературных направлений "Московский телеграф" более прочих сочувствовал романтизму, а предшествовавшие ему классицизм и сентиментализм высмеивал: первый - за дидактичность, второй - за слезливость и обоих - за ненатуральность. Романтизм в журнале представляли Пушкин, Вяземский, Глинка, Бестужев-Марлинский. В том числе, благодаря их талантам "Московский телеграф" имел такой успех.

Наконец, третья причина успеха журнала состояла в том, что редактор журнала Николай Полевой понимал, что издание может успешным лишь в том случае, если оно массовое, потому что на тот момент пресса жила не столько за счет рекламы, сколько за счет подписчиков.

У дворянской прессы с этим была проблема - журналы были умными, но круг людей, которые могли их прочесть, был невелик. Это был даже  не круг, а кружок - интеллектуальный Олимп вообще-то и не бывает густонаселенным.

Можно было идти по другому пути, как, например, такой одиозный представитель журналистики XIX столетия, как Фаддей Булгарин. Он вовсю использовал принципы желтой прессы еще в те времена, когда и названия-то такого не было, и это позволило ему завоевать нетребовательного массового читателя, хотя интеллектуалы от его "стряпни", разумеется, нос воротили.

В общем, это была извечная дилемма прессы: или задавать высокий стандарт и сидеть без средств, или потакать грубым вкусам толпы ради денег и стараться не задумываться о том, что делаешь, а то стыдно. Полевому не подходили оба варианта. Второй - потому, что он был человеком совестливым, а первый - потому, что происхождение не позволяло.

Полевой родился в семье небогатого курского купца, переехавшего в Сибирь для поправления своих дел. Родители Полевого любили читать, покупали книги и выписывали журналы, и сына поощряли. Тот читал как книги, так и периодику, пробовал что-то писать сам - стихи, повести, рукописный журнал. Полевой не ходил в гимназию, у него не было домашних учителей, потому учился сам и полагался на свой талант.

В юности, приехав в Петербург, он служил в конторе богатого купца, но словесных опытов не бросал, и они привели его к созданию уже настоящего, полноценного журнала. Николай Полевой на тот момент стал первым представителем буржуазного класса среди редакторов. Как купцу ему концепция нищенствования ради красивых идей была несимпатична. Поэтому он пошел своим путем, то есть взялся массового читателя воспитывать, публикуя материалы, стимулирующие к познанию, и доказал, что такая позиция может быть ключом к успеху издания на рынке. И не только на отечественном - статьи "Московского телеграфа" переводила и печатала иностранная пресса, скажем, французская Revue Encyclopedique.

Конечно, каким будет издание, определяет редактор. Например, Полевой благодаря своему происхождению будет печатать статьи, которых до того момента в российской прессе (напомню, практически сплошь дворянской) и представить себе было нельзя, например, материал "О дощатых стропилах" или о мануфактуре (причем образцы этой мануфактуры, то есть ткани, будут лежать между страницами).

Так Полевой старался завоевать симпатии среднего сословия. Высшему тоже было любопытно. Оно, конечно, помнило, что Полевой - не из их круга, что у него нет хоть какого-то регулярного образования, но писал он интересно, зубасто, и сотрудников подбирал себе под стать. Редактор проповедовал теорию "двух капиталов" (и тут купеческое происхождение проглядывает - куда же без капитала). Эту теорию придумал сам Полевой.

Согласно ей, первый капитал - вещественный, связанный с промышленностью. Второй капитал - духовный, связанный с просвещением. Оба важны одинаково, и особую роль в их увеличении должен сыграть средний класс, который, с точки зрения Полевого, зародился в России только в конце XVIII столетия. Этот класс являлся, по мнению Полевого, истинной и прочной основой государства.

Увы, как только всплывает разговор о классах, жди, что скоро и классовая борьба себя проявит. Так и получилось с "Московским телеграфом". К 1830-м годам журнал начал нападать на аристократическую прессу за предрассудки, не иначе как Полевого задевала позиция дворянства, которое не то, чтобы нарочно, но просто по привычке, усвоенной с рождения, ставило себя выше прочих.

Полевой наверняка чувствовал это и в личном общении и видел в произведениях дворянских писателей. Видимо, он не мог сдержаться от ответного выпада и сделал его в сторону труда "История государства Российского", написанного Карамзиным, который был дворянином. Тот делал акцент на описании роли правителей, а Полевой ратовал за то, что история должна описывать развитие народного начала и попробовал сделать это в книге "История русского народа".

Эта история имела трагическое продолжение. Дворянские писатели, например, Пушкин и Вяземский, ушли из журнала и начали критиковать Полевого. Аристократы в разговоре о нем цедили сквозь зубы - мол, а что вы хотите, когда торговец лезет на Парнас. "Московский телеграф" отстреливался пародиями на пушкинские стихи и даже вступил во временный тандем со злейшим врагом Пушкина Булгариным.

В то же время литературные симпатии издания оказались устаревшими. На дворе был конец 1820-х - начало 1830-х годов, а, значит, романтизм увядал, и ему на смену шел реализм. Пошатнувшегося кумира стали упрекать в манерности, экзальтированности и неестественности.

Такое положение дел было журналу не на пользу. Однако убил издание граф Уваров - консерватор, вставший во главе Министерства просвещения (оно на тот момент ведало и печатью). Уварову "Московский телеграф" не нравился, и министр скрупулезно собирал на него досье. Туда вошли факты того, как журнал вел полемику с аристократией, какие сатирические выпады себе позволял, и в 1834 году с ним решили покончить.

Поводом стали декабристы. Цензурный комитет усмотрел косвенные признаки симпатии к их идеям в одной из статей. "Московский телеграф" был закрыт, а самому Полевому запретили печатать материалы под своей подписью. Это был непереносимый удар, от которого редактор так и не оправился. Он продолжил работать в журналистике - нередко в тех же изданиях, которые когда-то ругал.

В одном из писем он оставил такие печальные строки: "Замолчать вовремя - дело великое. Мне следовало замолчать в 1834 году", то есть тогда, когда было покончено с его любимым детищем. Грустная история.